Реклама

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Раздел 2

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Страница 210

Полибий был человеком трезвым и рациональ­ным. Ему чужды были поэтические порывы друга. Но ту минуту на развалинах пылающего Карфагена он не мог забыть никогда. Слова, сказанные самым до­рогим для него человеком в такую страшную и сла­достную минуту, в минуту, когда повернулась все­мирная история — а Полибий это видел! — в минуту, когда на века решались судьбы человечества, эти слова произвели в нем переворот. Он сам признает­ся, что ничего такого ему и в голову не приходило и что именно тогда он впервые понял, что Сципион — великий человек.

И вот у Полибия в «Истории» появляются стран­ные мысли. «Мы знаем, — говорит он, — как судьба умеет быть завистливой к людям и как она чаще все­го направляет свои мощные удары на такие предме­ты, в каких человек полагает свое высшее благополу­чие и преуспевание» (XXXIX, 19, 2). Довольно стран­ное высказывание для того, кто утверждает, что вера в богов и судьбу существует «по слабости человечес­кой »! Стоит какому-нибудь полководцу не в меру воз­гордиться своими удачами, как Полибий немедлен­но останавливается и читает ему мораль о непосто­янстве судьбы. Всем жестоким людям он повторяет слова Сципиона, сказанные Газдрубалу, что никогда не следует быть наглым и жестоким, помня, как суро­во наказует судьба (например, I, 35, 29). И наконец, самое удивительное. В одном месте он пишет, что главная польза истории в том, чтобы люди, читая о прошлом, осознали шаткость человеческого счастья (III, 31,3—5)· Это просто замечательно! Оказывается, смысл занятия философией в том, чтобы человек осознал шаткость человеческого счастья и непосто­янство судьбы, и смысл истории — в том же! Но в слу­чае с философией мы знаем, чьи это были мысли. Ду­маю, не ошибусь, утверждая, что и во втором случае они исходят от того же человека.

mitingirazr.jpg
DSC00459-vi.jpg