Реклама

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Раздел 2

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Страница 206

Но влияние было обоюдным. Этого тоже не стоит забывать. Как историк Полибий сложился в Риме. В Риме возник замысел его истории, ее план, и в Риме же он начал писать. До Рима историка Полибия не было — был мелкий политический деятель, началь­ник конницы Ахейского союза. Да и римлян он вовсе не знал, пока не пожил среди них. А ведь они-то и есть главные герои его истории — те, кто объединил мир под своей властью. Этого мало. Он полюбил римлян всем сердцем, всей душой. Свою книгу он кончает чем-то вроде молитвы — молитвы искренней и горя­чей, насколько вообще может быть горячей молитва атеиста, — он умоляет сохранить ему его главное со­кровище — любовь к римлянам (XXIX, 19,1 —2). И это понятно. «Трудно менять богов», — говорит Достоев­ский. А для Полибия смена богов и разочарование могли быть равносильны духовной смерти.

И, наконец, сам его воспитанник. Чем больше он рос и мужал, тем более Полибий начинал, в свою очередь, подпадать под его влияние. Почему я так ду­маю? Потому что знаю, каким властным, сильным и умным человеком был Сципион Эмилиан. Потому что я вижу, что теперь Полибий в него прямо-таки влюблен, не может говорить о нем без восторга, по­вторяет его слова и считает идеалом человека. Не только Полибий — все, кто с ним сталкивался, испы­тали на себе сильнейшее его влияние, и многие ни­когда от него не избавились. Философ Панетий по­стоянно пишет о нем в своих философских тракта­тах и цитирует его слова; молодые друзья Сципиона, можно сказать, прожужжали Цицерону уши, они го­ворили ему о Сципионе, только о Сципионе, и через их посредство сам оратор влюбился в Публия. Так ве­лики были авторитет и внутренняя сила этого чело­века.

Я уже говорила, что Полибий, конечно, обсуждал главы своей «Истории» со Сципионом и его друзья­ми. Многое из того, что мы читаем у Полибия, это не только его мысли, а плод их коллективного ума. При­чем более всех историк, разумеется, прислушивался к мнению Сципиона. Иногда я прямо слышу его го­лос в «Истории» Полибия. Например, Полибий пове­ствует о трагической смерти полководца Марцелла, которого враги заманили в ловушку. Этот грустный эпизод, который вдохновил Плутарха на лирические печальные строки, оставил нашего историка удиви­тельно бесчувственным. Он не только не жалеет рим­ского героя, но его же еще осуждает и говорит, что войско едва не погибло от его глупого легкомыслия. «Полководцу говорить в свое оправдание: я этого не думал... значит давать неоспоримое доказательство своей неопытности и неспособности» (X, 32, 12). И вот мы случайно знаем, что это — подлинные слова Сципиона. «Сципион Африканский говорил, что в военном деле позорно говорить: я этого не думал » (Viz/. Max., VII, 2, 2). Я не могу отделаться от впечатле­ния, что Полибий прочел Сципиону свой рассказ о гибели Марцелла и услышал от него этот безжалост­ный комментарий. Полибий знал, что говорит с ним опытный и искусный полководец, и внес его слова в текст. Таково же рассуждение Полибия о греческих статуях, которое мы уже приводили.

n86n-s09.jpg
2381-002954-f40421960fa64da3d5d7d95869977cf4.jpg