Реклама

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Раздел 2

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Страница 196

Вот почему рассказ о людях занимает столь боль­шое место в его сочинении. Он даже с насмешливым недоумением спрашивает, почему другие историки столько места уделяют повествованию об основании городов, их природных условиях, богатстве и не го­ворят ничего о людях, которые и составляют глав­ный предмет истории (X, 21,2—5)·

Итак, в «Истории» Полибия перед нами проходит целая галерея портретов. Однако не следует забы­вать одного, может быть, самого яркого — портрета самого автора. На всем, что он говорит, лежит яркий отпечаток индивидуальности. Из сочинений Геродо­та или Фукидида мы можем попытаться воссоздать отдельные черты их автора. Но на страницах Полибиевой «Истории» он встает перед нами, как живой. Он столь же важный персонаж, как Ганнибал или Фи­липп Македонский. Это он показывает нам все те блестящие картины, которые мы видим. Это его го­лос мы постоянно слышим. Вот почему, читая его книгу, мы словно беседуем с ее автором и испытыва­ем на себе сильнейшее влияние очень умной и ори­гинальной личности, влияние, которое некоторые не могут преодолеть никогда. И огромную роль игра­ют тут отступления.

Его «История» представляет удивительную карти­ну. Полибий то и дело оставляет свое повествование и принимается рассказывать о чем-нибудь, на пер­вый взгляд мало относящемся к делу. Вначале эта ма­нера даже может раздражать нетерпеливого читате­ля. Раздражать, тем более что у Полибия необыкно­венный дар переносить читателя в гущу действия, так что ты оказываешься в самом центре бурлящих событий. И вот ты читаешь о каких-нибудь страш­ных битвах, герой в самом тяжелом положении, ты замираешь от волнения — и вдруг Полибий останав­ливается и начинает обстоятельно и неторопливо объяснять, как можно использовать знания по геоме­трии и астрономии в военном деле, или самым по­дробным образом описывать усовершенствованный им огненный телеграф. Ты в отчаянии, ты проклина­ешь все научные изыскания автора, и только суро­вый долг мешает тебе перескочить через десяток страниц, чтобы узнать, что же случилось с героем. Но постепенно ты привыкаешь к этому стилю и в этих отступлениях находишь удивительное очарование. Это нечто вроде лирических отступлений в «Евгении Онегине». И благодаря им мы видим и эпоху, и само­го автора.

phpThumb_generated_thumbnailjpg.jpg
index.jpg