Реклама

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Раздел 2

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Страница 168

Круг друзей его все разрастался44, возле него все­гда было много молодежи. Люди могли быть любого происхождения — это было неважно, — важно было одно: они должны были любить науку и любить мыс­лить, иначе им нечего было делать в кружке. Там попрежнему были неизменные Лелий и Фил. Лелий те­перь был уже не беспечный, смешливый юноша, а отец семейства. Он приходил уже не один, а окру­женный семьей. У него не было сына, но к тому вре­мени он стал отцом двух прелестных дочерей. Цице­рон, интересовавшийся всем, что было связано со Сципионом и Лелием, разумеется, не преминул узнать о них все, что возможно. Ему удалось познако­миться со старшей, женой Сцеволы. У нее в то время уже были взрослые внуки, но она совершенно очаро­вала юного оратора, особенно когда она начинала говорить — он буквально ее заслушивался (De or., Ill, 45; Brut., 211). Обе Лелии получили самое изыскан­ное образование и держались с исключительным светским тактом.

И вот Лелий часто приходил с дочерьми и двумя зятьями, уже известным нам Сцеволой и Гаем Фаннием. По римским понятиям тесть — это второй отец. Поэтому и Лелий любил зятьев как сыновей, и они всюду его сопровождали. Оба они пошли по его сто­пам и стали правоведами. Оба учились у философа Панетия, оба были очень образованными людьми. Но характером они были весьма несхожи: со Сцево­лой мы уже знакомы. Его мягкость, по словам Цице­рона, не уступала его учености (Cic. Brut., 212). Что же касается Фанния, это был очень смелый воин, всегда имевший первые отличия за храбрость. Но человек он был молчаливый и угрюмый. Мягкому и веселому Лелию мрачная суровость зятя доставляла искрен­ние муки. Он уговорил его стать учеником Панетия, надеясь, что науки смягчат его ум. Но после лекций Панетия он стал еще суровее и непреклоннее. Разу­меется, Лелий был ровен и ласков с ними обоими, но все же Фанний не мог не заметить, что тестю больше по сердцу Сцевола. Этого Фанний никогда не мог простить Лелию (Brut., 101 — 102). Фанний был, од­нако, отнюдь не лишен способностей: они «видны из его истории, написанной вовсе не бездарно: она не лишена изящества, хотя и далека от совершенст­ва» (Brut., 101)45. Фанний глубоко восхищался Пуб­лием Африканским и, когда приходил к нему в гос­ти, молча пожирал его глазами, стараясь не про­ронить ни единого слова. И все это он описал впоследствии в своей истории — увы! — до нас не до­шедшей.

mozahara.jpg
index.jpg