Реклама

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Раздел 2

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Страница 166

В диалоге «О дружбе» мы можем наблюдать не ме­нее любопытное явление. Трактат представляет со­бой как бы длинный монолог Лелия. Причем рассуж­дения самого Цицерона искусно переплетены с под­линными словами Лелия и Сципиона. И что важнее всего, настроение, которым пронизан диалог, — то самое, которое сквозит во фрагментах речи Лелия на могиле друга, написанной как раз в то время, когда происходит диалог.

Иными словами, если перед нами и «историчес­кий роман», то роман, написанный лучшим специа­листом по той эпохе, человеком, всю жизнь прилеж­но изучавшим характер своих героев, а такой роман может стать надежным историческим источником. Цицерон помогает нам поближе присмотреться к нашим героям.

II

Двадцать пять лет отделяло нежного застенчивого юношу, который когда-то, краснея и смущаясь, заго­ворил с Полибием, от насмешливого и сурового цен­зора, заставлявшего трепетать римских всадников. На первый взгляд могло показаться, что у этих двух людей нет ничего общего, что тот нежный юноша умер навеки. Но это было заблуждением. Тот мальчик был жив, и его милые черты часто проглядывали в су­ровом лице цензора.

Он был все тем же щедрым, приветливым и друже­любным человеком, что и прежде. И теперь это пора­жало всех еще больше, чем раньше. Некогда он был просто знатным юношей. Теперь это был знамени­тейший человек в мире, за которым, задыхаясь, бе­жал владыка Египта и толпами ходили александрий­цы, и вот этот-то человек был прост и мил со всяким, совершенно лишен заносчивости и высокомерия и никогда не ставил себя выше ни одного из гостей, как бы молод, безвестен и незнатен он ни был.

По-прежнему он поэтически любил природу, тос­ковал, когда долго не был на воле. «Я не раз слыхал от своего тестя (то есть от Сцеволы Авгура, о котором только что шла речь. — Т. Б.у, — рассказывает Красс Оратор у Цицерона, — что его тесть Лелий всегда почти уезжал в деревню вместе со Сципионом и что они невероятно ребячились, вырываясь из Рима, точно из тюрьмы. Я бы не осмелился говорить такие вещи про столь великих людей, но сам Сцевола лю­бит рассказывать, как они под Кайетой и Лаврентом развлекались, собирая раковины и камушки, не стес­нялись вволю отдыхать и забавляться» (Cic. De Or., II, 22). Для Сципиона не было большего наслаждения, чем бродить по лесам или по берегу моря, или ясным зимним днем посидеть с друзьями на освещенном солнцем лугу (De re publ., II, 18). Собаки, лошади и охота по-прежнему были предметом его самого го­рячего увлечения. Иногда с его уст срывались забав­нейшие фразы, свидетельствующие об этой страсти. Так, в своей программной цензорской речи он гово­рит, что нечто — вероятно, добрые нравы — послу­жит Риму надежнейшим оплотом, как... Какое срав­нение он выберет? Как броня, стена, крепость, щит? Ничего подобного. Как строгий ошейник, то есть ошейник с шипами, который собаки носят для защи­ты от волков (ORF2, Scipio minor, fr. 15). Немало надо повозиться с собаками и ошейниками, чтобы приме­нить столь неожиданный образ! В другой раз, гово­ря со своим другом, философом Панетием, о важно­сти учения и философии, он сказал буквально следу­ющее:

n86n-s09.jpg
0003rd6e.jpg