Реклама

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Раздел 2

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Страница 238

С самых первых шагов, так клянется поэт, он нанал не па малых и слабых, Нет, с Геракловым каменным сердцем в груди поднялся на великих и сильных. Без боязни на главного зверя восстал, па страшилище с пастью зубастой. Оювпо молнии, взоры горели его, как глаза отвратительной Кинны. А вокруг головы сто визжащих голов, сто льстецов обливались слюною. А рычанье его — как гремящий поток, как чудовищный рев водопада.

На такого-то зверя посмел он взглянуть...

(«Осы», 1028—1035, пер. Адр. Пиотровского)

И он тяжко поплатился за свою смелость — Клеон велел избить его до полусмерти. Вовсе не дерзкая удаль заставляла Аристофана, рискуя жизнью, всту­пить в битву с Клеоном. Он был упорным борцом со злом и пороком и всегда старался пробудить в со­гражданах добрые чувства. И он с гордостью назы­вал себя учителем народа.

А вот другая удивительная черта древней комедии. Все эти известные, знакомые люди, которых любой афинянин столько раз встречал на рынке или в пале­стре, попадали в такой причудливый вихрь самых невероятных, фантастических приключений, чудес и превращений, что с ними могло бы сравниться лишь гофмановское каприччо «Принцесса Брамбилла». Действительно. То герои отправляются в загроб­ное царство, едут в утлом челноке Харона, чтобы вы­вести на белый свет лучшего поэта прошлого. То они попадают в государство птиц и между небом и зем­лей строят фантастический город Тучекукуйщину, чтобы заставить самих богов склониться перед их властью. То, наконец, они откармливают навозного жука до размеров матерого поросенка, чтобы, взнуз­дав его, взлететь на небо и поговорить с олимпийца­ми. Это-то причудливое сочетание злободневной по­литической сатиры, безумной фантазии и возвы­шенного лиризма, которым дышат речи хора, и со­ставляет неповторимую прелесть древнеаттической комедии. Действительно неповторимую. Римские поэты, а вслед за ними и поэты Европы вновь и вновь переделывали греческие трагедии и писали о Федре и Ипполите или об Антигоне. Плавт, Теренций, а че­рез их посредство Мольер перелагали Менандра. Но никто не решился переделывать древнеаттическую комедию, чувствуя, что этот яркий и благоуханный цветок, выросший в Афинах, завянет и засохнет, ес­ли перенести его на другую почву. Как раз это-то и задумал сделать Люцилий.

n86n-s09.jpg
index.jpg