Реклама

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Раздел 1

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Страница 127

Цицерон делает из своего рассказа следующий вы­вод: «Гораздо важнее бывает воодушевить судью, чем убедить его. Изящество доводов было у Лелия, сила страсти — у Гальбы». Он добавляет, что теперь, когда голос Гальбы давно замолк, читателю его речи кажут­ся совершенно увядшими, зато речи Лелия до сих пор прелестны. «Ум Лелия еще живет в его произведениях, а пыл Гальбы умер вместе с ним» (ibid., 89—94).

В этом замечательном рассказе оба они — и Ле­лий, и Гальба — перед нами как живые. Мы видим Ле­лия, такого добросовестного, который привык тща­тельно готовиться к любому пустяку, и Гальбу, кото­рый всего за один день просмотрел дело и судорож­но готовился до последней минуты. Лелий приводил факты и остроумно их сопоставлял. Гальба обруши­вал на своих слушателей поток красноречия и вмес­то доводов взывал к милосердию. Вдобавок мы зна­ем, что Гальба на ораторской трибуне кричал, Лелий никогда не повышал голоса (Cic. De or., I, 255). Но у Лелия не было страсти. И из-за этого он подчас про­игрывал, несмотря на весь свой ум.

Иное дело Сципион. Уж его-то никак нельзя было обвинить в слабости. Та особая внутренняя сила, ко­торая присуща была этому человеку, дышала и в его речах. Одним словом мог он переломить настроение народа и заставить разбушевавшуюся толпу замол­чать. Он достигал всего не громовым голосом, не страстным пафосом. Напротив. Держался он всегда спокойно и просто. Добивался всего, по словам Ци­церона, «речью не слишком напряженной» и никог­да не кричал и «не насиловал легких», как Гальба (Cic. De or., I, 255). Сципион терпеть не мог риторики, не употреблял словесных украшений. Он говорил ясно, сжато, изящно, насмешливо32. У него нельзя было найти ни капли патетики, пафоса или сентименталь­ности — их он не переносил. Воспитанный на клас­сической греческой литературе, он с детства особен­но любил Ксенофонта. Как известно, у этого писате­ля пленительный язык — простой и прозрачный, как русский язык Пушкина. И Сципион взял его за обра­зец. Квинтилиан прямо называет его римским атти­ком (XII, 10,39). Его язык был настолько правильным и чистым, что рядом с ним даже речи Лелия казались неотделанными и старомодными (Cic. Brut., 83).~Друзья даже иногда добродушно подсмеивались над его пуризмом и рафинированной чистотой языка. Его речи производили на современников сильное впе­чатление. Напомню слова Порция Лицина о Теренции — молодой поэт «жадным ухом» ловил «божест­венный голос Публия Африканского».

mozahara.jpg
2381-002954-f40421960fa64da3d5d7d95869977cf4.jpg