Реклама

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Раздел 1

Бобровникова Т. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. Страница 118

Все взапуски ухаживали за этим чародеем. «Орато­ров осаждали просившие о защите... не только со­отечественники, но и чужеземцы, их боялись от­правляющиеся в провинцию магистраты и обхажи­вали возвратившиеся оттуда... они направляли сенат и народ своим влиянием» (Тас. Dial., 36). Да, оратор царил здесь, в «этом средоточии владычества и сла­вы», как назвал Форум Цицерон (Cic. De or., I, 105). И велика была гордость этих всесильных магов. «Я бы предпочел одну речь Люция Красса... двум триум­фам», — говорит Цицерон (Brut., 256).

Вот почему вся молодежь мечтала о подобной го­ловокружительной славе. Но достичь ее было, каза­лось, не легче, чем отыскать волшебное кольцо, да­ющее власть над духами. В Греции это было проще, а потому прозаичнее. Молодой человек, желавший на­учиться хорошо говорить, поступал в школу рито­ров, где изо дня в день писал сочинения о споре меж­ду Одиссеем и Аяксом или об Агамемноне, отдающем на заклание родную дочь. Но в Риме было совершен­но по-другому. Здесь не было риторических школ. Римляне испытывали к ним глубокое, почти гадли­вое презрение. Прежде всего их невыносимо раздра­жали риторические темы. «На такую надуманную, оторванную от жизни тему... сочиняются деклама­ции, — с возмущением пишет Тацит. — ...В школах ежедневно произносятся речи о наградах тирано­убийцам... или о кровосмесительных связях матерей с сыновьями, или о чем-нибудь в этом роде» (Тас. Dial., 35). Римлянам было душно в подобных школах, а когда кто-то открыл их, сам Красс Оратор, бывший тогда цензором, их закрыл, назвав «школой бесстыд­ства» (Cic. De or., Ill, 94).

Надо сознаться, что римляне презирали и самих риторов. Чтобы это стало понятнее, я напомню сце­ну из совсем другой эпохи. Пушкин в «Египетских ночах» рисует нам поэта Чарского. Это дворянин, русский барин, который даже стыдится своего име­ни «сочинитель». Вдруг приходит к нему какой-то оборванного вида иностранец, которого можно бы­ло принять «за шарлатана, торгующего эликсирами и мышьяком». И вот этот-то оборванец заявляет, что он тоже поэт, коллега Чарского, и просит его «по­мочь своему собрату» и ввести его в дома своих по­кровителей.

mozahara.jpg
index.jpg